В газете «Час» за 10 февраля была опубликована статья Эгилса Упелниекса, в которой он возмущается референдумом о присуждении русскому языку статуса второго государственного и задает такой вопрос: «Предположим, что было бы, если бы кто-то задумал ввести второй государственный язык, допустим китайский, в России?» Это любопытное политико-филологическое сравнение «Часу» прокомментировал доцент Балтийской международной академии юрист Константин Матвеев.

– Прежде всего мне хотелось бы похвалить господина Упелниекса за интересное и перспективное сравнение. Ведь именно такой метод нередко способствует постижению истины. Но всякое сравнение должно быть корректным, иначе оно лишено смысла.

Давайте проанализируем, насколько корректно это сравнение? Китай и Россия – две великие страны, которые на протяжении огромного исторического этапа довольно слабо взаимодействовали между собой. Временами дружили, временами вступали в мелкие, непринципиальные, пограничные конфликты, но культурного, ментального взаимопроникновения ни со стороны России в Китай, ни со стороны Китая в Россию не было. Даже модели социализма, который построили в Советском Союзе и в Китае, радикально отличались друг от друга. В силу всего этого роль русского языка в Латвии и роль китайского языка в России отличаются кардинально.

Попробуем спроецировать на Россию ситуацию нынешней Латвии. Территория Латвии, как и территория России, всегда была полиэтнической. И лишь когда на территории нынешней Латвии появились немцы, они стали играть определяющую роль. Ни для кого не секрет, что, например, регион Риги исторически не являлся этнической территорией латышского народа. В Риге латыши в серьезном количестве появились сравнительно поздно – в конце XIX века, в период экономического подъема. И появлялись латыши в Риге как экономические мигранты, как гастарбайтеры на чужой для них в то время этнической территории. Рига расширялась, шло громадное строительство, открывались новые промышленные предприятия, так что требовались рабочие руки.

О ситуации в Латвии в XIX веке есть абсолютно точная информация, об этом не раз писали латышские авторы. Могу сослаться на фундаментальное исследование Риты Брамбе «Жители Риги в конце периода феодализма». Есть и другие работы, в том числе и балтийских немцев, которые у нас сегодня знают не все.

Как вы думаете, кого после войны 1812 года в Риге было больше – русских или латышей? Русских! Русских было больше и в 20-е, и в 40-е и 50-е годы XIX века и накануне индустриализации – в 60-е годы. Только в ходе промышленного бума конца XIX – начала XX века, когда волна латышских мигрантов накрыла Ригу с головой, национальная ситуация в городе стала меняться в пользу латышей.

Напомню и о том, что одно из зданий латвийского парламента – то, в котором сейчас работают комиссии Сейма, построено по сути дела на русских костях – на месте средневекового русского православного кладбища.

Еще один интересный факт – знаменитая книга Кришьяниса Валдемарса «Рижские письма», на страницах которой автор последовательно защищал права, как тогда говорили, «не немцев», и вызвавшая в свое время в Латвии эффект разорвавшейся бомбы, была впервые напечатана в Москве и на русском языке.

Много позднее, в начале XX века, правовая система молодого латвийского государства формировалась под мощнейшим влиянием российской юридической мысли. На востоке страны долгие годы продолжали действовать многие части Свода законов Российской империи, а во всей Латвии – нормы российского гражданско-процессуального права. Особенно интересная ситуация сложилась в сфере уголовного права. С начала 20-х годов до 1933 года основным его источником в Латвийской Республике являлось Уголовное уложение, созданное до революции в России, но в ней (то есть в России) никогда в полном объеме не применявшееся. Единственным местом на планете, где оно использовалось на практике, было свободное латвийское государство.

И даже пришедший ему на смену латвийский Уголовный закон, принятый Сеймом в 1933 году, писался на русском языке, а лишь потом переводился на латышский. Наш действующий и сегодня Гражданский закон 1937 года создавали такие уважаемые люди, как профессор Василий Синайский, а руководил работой профессор Владимир Буковский. Защитникам латвийской Конституции, конечно, известно, что среди двух лиц, ее подписавших, был человек с характерной «латышской» фамилией Иванов. Как и то, что среди официальных языков общения в латвийском парламенте фигурировал и русский язык.

Теперь аккуратно и без эмоций посмотрим, какой была бы ситуация в сегодняшней России, если бы традиционная роль китайского языка и его носителей соответствовала роли русского языка в Латвии.

Представим, что на протяжении всего XIX столетия, начиная с эпохи Александра Сергеевича Пушкина, китайцев в Москве было больше, чем русских. Предположим, что русские, робко приходя на чужую для них этническую территорию окрестностей Москвы, сталкивались с компактной массой китайского населения. Предположим, что здание Российской государственной думы стояло бы на месте древнего китайского кладбища. Предположим, что первую и действующую ныне Конституцию России, наряду с каким-нибудь Васей Петровым подписал бы, предположим, человек, зовущийся, например, Лю Шао-Ци.

Предположим, что выдающиеся культурные деятели русского народа в XIX столетии издавали книги в защиту русской культуры и русских на китайском языке и в китайских типографиях. Предположим, что законы России в течение достаточно длительного исторического этапа создавали китайцы. Предположим, что первые русские, получившие высшее образование, получали его именно на китайском языке и в китайских университетах, как обучались в свое время первые латышские деятели культуры в Петербурге. Предположим, наконец, что русские крестьяне середины XIX века из Тверской и Нижегородской губерний целыми толпами и вопреки сопротивлению официальных властей с огромным энтузиазмом переходили бы, например, в даосизм (аналог переходу в православие латышских крестьян в 40-е годы XIX века), а китайская пагода стала бы традиционным акцентом в пейзаже многих российских городов.

Уверен, что в подобной ситуации вопрос о признании китайского языка в России вторым государственным был бы вполне закономерен. Вменяемые, образованные, демократически настроенные россияне сказали бы китайскому языку «да» как второму государственному. А политические силы в России, выступившие бы на подобном референдуме с призывом голосовать против, наверняка заслужили бы в свой адрес обвинения в идейной близости к нацистской идеологии, именуемой нередко фашизмом. Вот такие выводы следуют из любопытного сравнения, предложенного господином Упелниексом.